Калгари, Канада, жизнь в Калгари, новости Калгари, события в Калгари, информация о Калгари, афиша, знакомства в Калгари

Вторая волна русской эмиграции

15

В 2012 году исполнилось 70 лет второй эмиграции, которая до сих пор недостаточно исследована и интерпретируется по-разному. Это вполне понятно, учитывая сложность исторического времени – Второй мировой войны, трагического периода для всех европейцев и, в том числе, для нас, русских. Это время сметало со своего пути целые страны, путало географические карты, перемещало людей из страны в страну, бросало “из огня да в полымя”. Вспомним строки поэта Ивана Елагина, чуткого к судьбам своего поколения: “Мы выросли в годы таких потрясений,  Что целые страны сметало с пути…” Ныне пришло время итогов, так как вторая эмиграция заканчивает свой жизненный путь. Для этого нужно обратиться к прошлому. О нем трудно писать без трагедийной окраски многих событий, потому что для людей, живших в то время в Европе, они таковыми и были.

Моя статья ни в коем случае не претендует на научно-исторический обзор второй эмиграции. Однако по воле судьбы я к ней принадлежу. Со многими моими соотечественниками мне довелось быть частью того времени, очевидцем тех событий, о которых попытаюсь по мере возможности рассказать беспристрастно. Будем надеяться, что следующие поколения вникнут глубже в суть некоторых исторических фактов, включая возникновение, а затем и существование второй эмиграции. Хочется, чтобы они, эти новые поколения, окинули все внимательным, спокойным, но не равнодушным взглядом. А сейчас из регулярно пишущих? “ныне здравствующих” литераторов второй эмиграции дипийских времен в живых осталось только двое: живописец и эссеист Сергей Голлербах2 и я.

Вторая, или, как называют ее, послевоенная, эмиграция, началась в 1942 году в гитлеровской Германии, точнее – в ее лагерях для русских военнопленных и в лагерях остовских и беженских. А после конца войны, в основном в побежденной Германии, возникла неожиданная, странная и непонятная проблема, названная англоязычными победителями DP (ди-пи) (Displaced Persons), то есть перемещенными лицами, которых, тоже неожиданно, оказалось множество. Вот из этого множества “лиц” возникла затем вторая волна русской эмиграции. Мысли о ней, о ее отличии от других русских эмиграций, специально для этой статьи, очень верно изложил Сергей Голлербах, достоверный свидетель того времени. Привожу полностью его текст, написанный им для этой статьи в октябре 2011 года.

 

Вторая волна русской эмиграции, так называемые перемещенные лица, или ди-пи, существенно отличаются от двух других эмиграций. Если первая, “Белая волна”, вызванная Октябрьской революцией, уходила в свободные страны Западной Европы, а третья волна была исходом из страны коммунистической на свободный Запад, то вторая волна попала из диктатуры коммунистической в диктатуру нацистскую.

Нападение гитлеровской Германии на Советский Союз и захват немцами больших территорий России, Украины и Белоруссии, поставил находящихся там людей в трагическое положение. Для евреев это был смертный приговор, приведенный в исполнение, а для других – насильственный вывоз на работы в Германию. По мере отступления немецкой армии к ним прибавились еще волны беженцев из оккупированных немцами областей. То было “бегство своих от своих”, как правильно сказал прозаик Леонид Ржевский, эмигрант второй волны. Люди боялись репрессий за то, что они, хотя и не по своей воле, оказались в немецкой оккупации и многие продолжали работать на своих прежних местах, чтобы не умереть с голоду.

А в Германии русским грозило три опасности. Первая – это нацистская власть и ее “методы”, включавшие использование людей как рабочую скотину. Вторая пришла сверху: жесточайшие бомбардировки американской и английской авиации. Сколько иностранных рабочих, военнопленных и беженцев погибло в результате этих налетов, никто не знает. Третья опасность возникла от предъявления советской властью союзникам требования насильственной выдачи всех советских граждан, попавших во время войны в Германию, Австрию и другие западные страны.

История дает нам множество примеров кровавых, захватнических войн, геноцида и зверств по отношению к невинным людям. Они совершались, в большинстве случаев, одной стороной. Но положение русских людей, попавших в лабиринты того времени, было беспрецедентным: смерть грозила им со всех сторон. Возможность свободного выбора была сведена до минимума и людьми руководило основное, присущее всем живым существам чувство: желание спастись, не погибнуть.

Будучи одним из немногих оставшихся представителей второй волны, я пишу эти строки в надежде, что историки, изучающие трагические события Второй мировой войны, учтут всю сложность создавшихся тогда условий и дадут свою объективную и бесстрастную оценку.

Я уверена, что с этим текстом согласились бы и представители второй эмиграции, уже ушедшие в “лучший мир”. Мне лишь хочется еще прибавить, что многие будущие перемещенные лица попадали в немецкие лагеря из лагерей советских. Например, из литераторов – Сергей Максимов, Николай Ульянов, Борис Филиппов… А поэт Владимир Марков и художник Владимир Одиноков “вкусили” жизнь и в страшных немецких лагерях для русских военнопленных.

Мне не хочется касаться политических проблем, потому что я не политолог. Но говоря о том времени, совершенно отойти от политики – невозможно. Нужно отметить, что обойти серьезные конфликты “на высшем уровне” было тогда просто немыслимо, учитывая, что в состав глав правительств-победителей входил Иосиф Сталин. Он сразу же предъявил своим “коллегам” ряд претензий и требований. Для большинства из нас, очутившихся за пределами отечества и ставших невозвращенцами, некоторые политические решения трех победителей (США, Советский Союз, Англия) превратились в вопросы жизни и смерти.

Например, судьбоносной стала недоброй памяти ялтинская встреча троих – Рузвельта, Сталина и Черчилля, состоявшаяся в феврале 1945 года. На этой встрече среди важных проблем того времени, лишь малая часть насыщенной программы ялтинской конференции была посвящена репатриации. Вопрос этот, конечно, был очень важен как для Сталина, так и для очутившихся за рубежом русских. Правда, многие тогда не верили, что Рузвельт и Черчилль согласятся на требование Сталина вернуть – конечно же, на расправу, – всех, живших в Советском Союзе до 1939 года. Вернуть, независимо от их воли. Однако общего согласия на такую акцию “ялтинская тройка” достигла. “Ялтинское соглашение” узаконило насильственную репатриацию всех советских граждан, находящихся в западных странах. В мае 1945 года документ о репатриации повторно подписали в саксонском городе Галле (место рождения знаменитого немецкого композитора Георга Генделя). Генерал де Голль не участвовал в ялтинской конференции, но будучи в Москве еще в 1944 году, подписал там аналогичное согласие на обязательную репатриацию всех советских граждан.

В оправдание союзников, согласившихся подписать такой документ, можно сказать только следующее. Во-первых, советскими войсками были освобождены 50 000 американских и британских военнопленных. Эту информацию можно найти во многих иностранных источниках. Например, в книге Марка Ваймана “Ди-пи: перемещенные лица Европы” и в книге Бена Шепарда “Длинная дорога домой”. Союзники серьезно опасались, что Советы могут не отпустить домой освобожденных ими военнопленных, если американцы и англичане откажутся выдать советских граждан, находящихся в их оккупационных зонах.

Трудно точно установить число людей, добровольно или принудительно вернувшихся домой. В статье “О дипийском прошлом” Людмила Оболенская-Флам дает общую цифру 5 218 000, взятую ею из книги Татьяны Ульянкиной “Дикая историческая полоса”11. Но тут же уточняет, что Николай Толстой12 в книге “Жертвы Ялты” увеличивает эту цифру на 300 тысяч человек. Дальше Оболенская цитирует Толстого, рассказывающего о судьбе людей, вернувшихся на свою родину: “20% получили либо смертные приговоры, либо 25 лет лагерей; 15%-20% получили от 5-ти до10-ти лет лагерей; 10% высланы в Сибирь сроком не менее шести лет; 15% отправлены на работы в Донбасс, Кузбасс и другие разоренные войной районы без права возвращения в родные места, и лишь 15%-20% смогли вернуться к себе”. О вернувшихся домой остарбайтерах Бен Шепард говорит в своей книге, что бывшие остарбайтеры никогда не были реинтегрированы в советское общество и что власти десятилетиями оставались подозрительны к людям, имевшим контакт с чужим миром.

А Марк Вайман в своей книге пишет, что первоначально в Германии оказалось более 5 миллионов советских военнопленных, а к весне 1944 года их осталось всего 1 053 000 человек – из-за смертности от голода и болезней, бегства из лагерей и также активных наборов в немецкую и власовскую армии. Статистика жуткая.

Известно, что Сталин отказался подписать соглашение с организацией швейцарского Международного Красного Креста, снабжающего продовольствием лагеря для военнопленных. Поэтому смертность от истощения среди русских пленных была трагически огромной. В приказе Ставки Главного Командования Красной Армии за № 270 от 16 августа 1941 года сказано, что все военнопленные приравниваются к “дезертирам-изменникам Родины”.

Конечно, многие возвратились тогда домой добровольно, особенно сразу же по окончании войны. Добровольцы уезжали под звуки гармони и веселых песен. Но большое количество людей, не только русской национальности, в западных зонах оккупации ехать домой отказывалось. Это были украинцы и белорусы, а также “немцы-фольксдейчи” и немцы-менониты. Во время Второй мировой войны они вернулись на свою прародину. Боялись возвращения и балтийцы, поляки, чехи, венгры, западные украинцы. Притом все они принимали решение остаться в разрушенной бомбами Германии.

Нельзя сказать, что союзники безоговорочно согласились со всеми требованиями Сталина. Они все же добились того, что граждане тех стран, которые не входили в состав Советского Союза до 1939 года, не подлежат насильственной репатриации. Таким образом освободились от насильственного возвращения балтийцы, поляки, чехи, венгры. Послереволюционные эмигранты, так называемые “белоэмигранты”, также не подпадали под категорию репатриантов. А для остальных наступила страшная эпопея возвращения.

Со всей силой это бедствие обрушилось на Германию и Австрию, где собралось большинство невозвращенцев. По времени вся “операция” продолжалась недолго и закончилась к началу 1947 года. Но несчастья она причинила много. Ее эффективно проводили военные, поэтому за короткий срок союзникам удалось выловить множество людей, попавших буквально в ловушку. По данным Марка Ваймана, американская оккупационная армия получила приказ, в котором сказано, что каждый человек, опознанный репатриационными представителями как советский гражданин, подлежит репатриации независимо от его “личного желания”.

Трагичными событиями можно назвать выдачу англичанами около 40 000 казаков с их семьями в австрийском лагере Лиенц и выдачу американцами около 3000 солдат РОА (власовцев) в баварском лагере Платтлинг. В обоих случаях людей обманули, уверив, что выдавать никого не будут, что все могут спокойно собираться в этих лагерях. И выдали всех до единого. Люди отчаянно сопротивлялись, кончали жизнь самоубийством: резали вены, сжигали себя в бараках, зная, что их ждет. С чувством большой вины вспоминают сейчас те события немногие оставшиеся в живых союзные участники этой “операции”. В ней более всех преуспели англичане, выдавшие Сталину 564 170 человек. Американцы “работали” менее оперативно: выдали 342 500. А французы – всего 200 человек. Эти цифры приводятся в книге Бориса Пушкарева “Две России XX века: 1917–1993”.

Я хорошо помню панику людей, ютившихся в послевоенных немецких лагерях. Есть еще свидетели того времени, хотя их осталась всего горстка. Многие тогда стремились уйти из опасных лагерей, которые нередко окружались американскими и английскими специальными репатриационными отрядами и советскими СМЕРШевцами. Людей хватали, сажали в грузовики и доставляли в советскую зону, где с некоторыми чинили расправу там же. Иногда каким-то образом в лагере узнавали, что готовится облава, и люди бежали в лес или ютились на вокзалах, хотя последнее было небезопасным. Людей похищали и просто на улицах: нередко репатриационные команды выслеживали своих “клиентов”. Некоторые невозвращенцы ухитрялись лечь, хотя бы на короткое время, в немецкую больницу, где, по слухам, находиться было безопаснее.

Многие стремились также найти частную квартиру. Но это было нелегко: города разбиты, да и где достать деньги? Но, как говорится, “голь на выдумки хитра”. Приспосабливались кто как мог. Вот краткий отрывок из очерка еще одного очевидца, ныне живущей в Калифорнии Ольги Раевской-Хьюз14, после войны попавшей с родителями в старинный немецкий город Ульм.

Город был почти разрушен союзными бомбардировками, но сохранился и возвышался над развалинами готический собор. В моей памяти весь город и округа как бы собрались вокруг уцелевшего высоченного шпиля собора. Мы сняли квартиру с окнами на улицу, но ночевали в небольшой комнатке, из которой можно было легко выскочить в сад. Это была нелишняя предосторожность, так как время было опасное: очень энергично работали советские репатриационные комиссии, насильно увозящие беженцев в Советский Союз.

А дальше для будущих “второволновцев” началась новая эпопея, трудно поддающаяся описанию, да еще, по возможности, беспристрастному. Проблемы заключались в следующем: как и куда подальше бежать из Европы? Кто приютит бездомных людей, не нужных ни Европе, ни, тем более, – Германии, у которой хватало своих проблем? Правда, финансовые обязанности по содержанию лагерей взяли на себя не немцы, а две организации: сначала UNRRА (United Nations Relief and Rehabilitation Administration), а затем IRО (International Refugee Organization), на русском лагерном диалекте – “Ирочка”. Возникшая ситуация усложнялась тем, что невозвращенцы пали неожиданным бременем на западных союзников, ожидавших, что все спокойно вернутся восвояси, освободив уставших победителей от непредвиденных и довольно сложных проблем.

Помощь невозвращенцам пришла с совершенно неожиданной стороны. А именно, от двух великих правдоискательниц XX века: Элеоноры Рузвельт и Александры Толстой. Обе они не раз в своей жизни становились на сторону добра и правды. Рузвельт, посетившая немецкие послевоенные лагеря, быстро поняла катастрофическое положение людей, попавших в жернова самой бесчеловечной войны и очутившихся в капкане, из которого их срочно нужно освобождать. Для этого необходимо было дать людям легальный статус, обеспечивающий право на эмиграцию. Элеонора Рузвельт взывала к совести “вершителей человеческих судеб” – политиков того времени. Рузвельт первая выступила в ООН в защиту невозвращенцев, она также энергично осуждала закон о насильственной репатриации.

И так же неустанно, пользуясь своим славным именем, боролась за своих соотечественников Александра Львовна Толстая. Она, где только могла, устно и в печати, обращалась к американской общественности, описывала весь ужас насильственной репатриации. А затем, когда люди наконец, не без усилий этих двух женщин, получили официальный статус ди-пи, Displaced Persons и таким образом, обрели возможность эмигрировать, Александра Львовна взвалила на себя титанический труд по вывозу из Европы и устройству в Америке многих тысяч дипийцев. У этих людей появилась тогда как бы вторая национальность: дипиец.

Толстая неустанно старалась пробудить в людях свободного мира сочувствие к тяжелой судьбе дипийцев. Вот цитаты (в моем переводе с английского на русский) из статьи Толстой “The Russian DPs”, в которой она объясняет – кто они вообще, эти “русские ди-пи”, о которых рядовые американцы не имели никакого понятия: “Ди-пи – люди. Среди них можно найти всяких: хороших и плохих, сильных и слабых, образованных и неграмотных… Но говоря об обыкновенных ди-пи, я чувствую, что мы можем только склонить перед ними головы. Эти люди были преследуемы и унижены – не только потому, что они потеряли свое положение в жизни, но и потому, что во многих случаях они превратились лишь в номера. Более чем четыре года они были лишены возможности зарабатывать средства для жизни семьи и собственной их жизни. <…> Тем, кто спрашивает меня: ‘Кто такие ди-пи?’, я отвечаю: ‘Это те, кто носит на себе груз несправедливости, страдания и неправды всего мира. И потому они заслужили всемерную помощь и сочувствие, которые можно им предоставить”17.

Такие воззвания помогали. Многие американцы откликались на голос дочери Льва Толстого, взывающий к людскому состраданию и справедливости. Материальную и моральную помощь она сумела добыть. Усилиями основанного ею Толстовского фонда Александре Львовне удалось вывезти из Европы около 40 000 “невозвращенцев”.

В каких бытовых условиях жили тогда люди в дипийских лагерях Европы? Могу сказать несколько слов об этом, опираясь на собственный опыт. Знаю, что он весьма односторонен, так как я жила только в британской зоне Германии. Знаю также, что жилищные условия в лагерях были немного лучше в американской зоне.

Моим последним пристанищем в Германии стал дипийский лагерь Цоо Камп, находившийся в Гамбурге, начисто разбитом бомбами: это был порт с важными военными объектами. В моем случае было так: сначала меня поселили в большой барачной комнате, разделенной солдатскими одеялами, за которыми находилось еще несколько женщин. А когда у меня родилась дочка, лагерная администрация дала мне более просторную территорию: всего две “одеяльные” соседки. (Муж, по долгу службы, жил в другом лагере в конце города.) Холодную воду я носила из соседнего барака, а грела ее на миниатюрной электрической плитке с постоянно перегоравшей спиралькой. Но любителей теплой водички было много, да и плитками обзавелись почти все лагерники. И если включалось несколько плиток, исчезало все барачное электричество. А тут пеленки, купанье ребенка, да мало еще чего нужно, даже в том лагерном “хозяйстве”. И плачущее по ночам дитя, которому, как потом выяснилось, не хватало материнского питания. А за тонкой деревянной стенкой громко ворчащая соседка, уже немолодая женщина, работавшая на лагерной кухне: ей вставать с петухами, а тут – плачущий младенец.

Но была другая, гораздо более серьезная проблема, на фоне которой жалобы на лагерный быт были не очень убедительны. Она заключалась в желании всех “невозвращенцев” вырваться из Европы. Об этом пишет Людмила Оболенская-Флам, русская балтийка, не подлежавшая насильственной репатриации: “И даже не беспросветность была главной причиной стремления людей во что бы то ни стало куда-то эмигрировать, а угроза советской агрессии, страх оказаться застигнутым Третьей мировой войной. Опасения эти были вполне реальны, учитывая, что Сталин очень ловко подмял под себя страны Восточной Европы и пытался проделать то же самое с Грецией. А когда он в 1948 году учинил блокаду Берлина, то казалось – еще немного, и он двинет войска на Западную Германию. Вот почему, спасая себя и семью, некоторым приходилось делать это всякими правдами и неправдами, уезжать не только под вымышленной фамилией, но с подмалеванными профессиональными данными, даже с чужими рентгеновскими снимками легких!”

Именно в то время в дипийском лексиконе появилось новое слово: “скрининг”, от английского screen. В словарях это слово, как часто в английском языке, одновременно имя существительное и глагол. Оно имеет множество значений, включая два, подходящие к дипийскому прошлому: “просеивание” и “сортировка”. Именно этим и занялись союзные власти под эгидой ЮНРРА. В лагеря стали постоянно приезжать специальные комиссии по выявлению коллаборантов, установлению права на статус ди-пи, по проверке политической благонадежности… Назначались бесконечные медицинские обследования, дипийцы особенно опасались рентгеновских снимков – а вдруг обнаружат туберкулез, сразу же лишающий возможности эмигрировать.

Нечего и говорить: всех этих “скринингов” страшно боялись, особенно люди, над которыми висела угроза репатриации. Бен Шепард пишет: “Беженцев допрашивали пристрастно, с предубеждением. <…> ЮНРРА нарочно старалась лишить украинских, польских и русских жителей беженских лагерей их статуса ди-пи”. На многих “скринингах” присутствовали и советские представители.

Справедливости ради нужно сказать, что иногда “юнрровцы” закрывали глаза на фантастические автобиографии допрашиваемых дипийцев. В этом им, тоже иногда, помогали сочувствующие переводчики, обыкновенно из первой эмиграции. То было время вынужденного биографического мифотворчества. Возник даже лагерный фольклор, в котором фигурировал некий Иван. Например, пользовался популярностью такой трагикомический рассказ. На “скрининге” недоумевающее официальное лицо спросило Ивана, каким образом он, родившийся и выросший в Венгрии, говорит только по-русски и по-украински? – На что насмерть перепуганный Иван отвечает: “Так я же жил в лесу”. А позже, когда началось расселение дипийцев по всему белому свету, в лагерях пели: “По синим волнам океана / Везут в Аргентину Ивана…”

Pages: 1 2 3 4 5 Single Page